Диета с высоким содержанием соли способна активировать микроорганизм, живущий в слизистой желудка, что приводит к более частому образованию язв.

В присутствие большого количества соли, два гена, которые ответственны за активность микроорганизма Helicobacter pylory, делают микроб гораздо более агрессивным.

Результаты исследования, представленные на конференции Американского общества микробиологии, предполагают стойкую связь количества употребляемой соли с частотой рака желудка.

По предположению экспертов, соль воздействует на желудок не прямым образом, а опосредованно через микроб.

Микроорганизм под названием Helicobacter pylory живет в желудке. С его активностью связаны до 90% язв 12-перстной кишки и до 80% язв желудка. Кроме того, бактерия увеличивает риск рака желудка.

Многие люди являются носителем бактерии, хотя не испытывают никаких симптомов. Другие страдают от нее в виде несильных расстройств и часто не знают о своем носительстве.

Руководитель исследования, доктор Ханан Ганц, сообщил, что связь высоко-солевой диеты с желудочными проблемами известна очень давно, однако ни одно исследование ранее не рассматривало воздействие соли непосредственно на микроорганизм, который вызывает язву.

В лабораторных условия было показано, что в присутствие высоких концентраций поваренной соли, бактерия изменяла форму, формировала длинные колонии в виде цепочек и становилась более заразной.

По мнению ученых, во время заражения бактерия тщательно мониторирует состав диеты носителя и таким образом становится более или менее заразной. В условиях высокого употребления поваренной соли она легче выживает и колонизирует слизистую желудка.

Совокупность негативных факторов, которые вызывает употребление поваренной соли, в числе которых также высокое артериальное давление, риск инфаркта и инсульта, заставляют экспертов настоятельно рекомендовать ограничить потребление соли до 6 граммов в день.

Древняя народная мудрость говорит о том, что регулярное употребление чеснока предотвращает развитие многих болезней. В современном мире экстракты фруктов и овощей, которые способны тормозить рост и развитие патогенов и микроорганизмов, вызывающих порчу продуктов сейчас рассматриваются как пищевые консерванты, частично, поскольку потребители требуют как можно меньше использовать синтетические пищевые консерванты.

Теперь, группа исследователей из Университета Вашингтона обнаружила, вопреки ожиданиям, что группа сераорганических компонентов произведенных чесноком обладает более сильным антимикробным действием, чем феноловые составы, содержащиеся в чесноке. Исследование было опубликовано в августовских выпусках журнала "Applied and Environmental Microbiology".

"Новшество этого исследования заключается в том, что мы обнаружили, что диаллил сульфиды способствуют осуществлению более противомикробной деятельности чесночного экстракта, чем это делают феноловые составы" – сообщил соавтор анализа Ксионан Лю. "Мы использовали биофизические методы, а именно: инфракрасную и рамановскую спектроскопии, чтобы продемонстрировать, что диаллил сульфиды могут свободно проникать в бактериальные мембраны и объединяться с серой, содержащей белки и энзимы, которые являются основным антимикробным механизмом этих органических сульфидов".

"Впервые исследователям удалось объединить инфракрасную и рамановскую спектроскопии, которые являются дополнительными методами для изучения механизмов повреждения и дезактивации бактерий" – сообщил Лю. "Тогда как предшествующие исследования подтвердили, что летучие тиосульфинаты, группа вспомогательных, неустойчивых и летучих биоактивных серосодержащих компонентов, обладают противомикробным действием против бактерии хеликобактер пилори (Helicobacter pylori), результаты нашего исследования продемонстрировали, что органические сульфиды, содержащиеся в чесноке, обладают потенциалом для того, чтобы использовать их антимикробные вещества".

Микроб кампилобактер (Campylobacter jejuni), использованный в этом анализе, считается наиболее распространенной причиной бактериальных заболеваний в мире, которое вызывает брюшные судороги, лихорадку и понос со сгустками крови и лейкоцитов. Ранее еще не было зарегистрировано ни одного исследования, обнаружившего способность растений вида allium, включая чеснок, контролировать рост бактерии C. jejuni.

История использования чеснока как средства для борьбы с болезнями тянется с давних времен, как сообщил Лю. "В древнем обществе" – отметил Лю – "люди использовали чеснок, чтобы лечить болезни; тем не менее, они не знали, каким образом он действует". Теперь мы это постепенно обнаруживаем.

laViv — аутологичный препарат, он изготавливается из собственных фибробластов пациента, культивированных в лабораторных условиях из крошечного кусочка кожи, взятого из-за уха. Фибробласты отвечают за выработку коллагена, который, в свою очередь, отвечает за упругость кожи, поэтому когда их — с помощью инъекций — подсаживают под кожу, содержание коллагена в дерме (составная часть кожи) повышается. За счет этого, видимо, и достигается уменьшение носогубных складок. Видимо - потому что сама Fibrocell Science признает, что механизм, посредством которого laViv улучшает внешний вид носогубных морщин, доподлинно неизвестен. Пока неизвестно и сколько длится эффект от препарата.

В другие зоны фибробласты тоже вводились, но требованиям FDA удовлетворяет пока только применение laViv для носогубных складок. Препарат может быть заморожен — после разморозки он своих свойств не теряет.

Одобрению препарата FDA предшествовали два многоцентровых рандомизированных двойных слепых плацебоконтролируемых испытания на 421 пациенте. Препарат вводился тремя курсами с промежутком в пять недель, каждый из курсов состоял из трех обработок проблемной зоны инъекциями laViv. Пациентов наблюдали шесть месяцев после последнего введения препарата. В одном исследовании 57% процентов пациентов из получавших laViv отметили значительное улучшение внешнего вида — по сравнению с 30% в контрольной группе; в другом улучшение отметили 45% получавших препарат, в контрольной группе — 18%.

Так что по-настоящему революционных результатов терапия собственными фибробластами пока не дала.

Стоимость препарата еще не объявлена, но просочившаяся информация такова: создание клеточного банка будет стоить 1-2 тысячи долларов, а каждый курс (их нужно три) — от 300 до 500 долларов, то есть всего лечение обойдется в 3,5 тысячи долларов. Если через какое-то время захочется повторить лечение, то затрат на создание препарата уже не будет, но, видимо, появится небольшая плата за содержание замороженных фибробластов.

Дорога к открытию, которому сто лет

Культивировать фибробласты люди умеют уже давно — более 100 лет, так что идея давно лежала на поверхности и ждала, кто ее подберет: почему бы не использовать фибробласты для некоторого улучшения внешности вместо эффективных, но страшных хирургических методов или чуть менее эффективных и чуть менее страшных ботокса и чужеродных филлеров?

Начало аутологической терапии фибробластами было положено доктором Уильямом Боссом в 1992 году. Он взял маленький кусочек кожи с запястья пациента и культивировал фибробласты из этого кусочка, которые затем ввел в бороздку у сгиба руки тому же человеку. С течением времени бороздка начала уменьшаться. Наблюдения показали, что сглаживание кожи оставалось на том же уровне несколько лет, никаких побочных эффектов зафиксировано не было.

В декабре 1995 года изолаген биотехнологической компании Isolagen вышел на рынок США. Изолагеном компания назвала не что иное, как препарат собственных фибробластов. Он использовался как косметическое средство, причем как для борьбы с морщинами и шрамами, так и для увеличения губ, а также совместно с другими методами — ботоксом, пилингом, лазерной шлифовкой лица. Опрос пациентов (а их за это время было более 1000) показал, что процент тех, кого удовлетворил результат применения "изолагена", составлял 92% по прошествии одного года после лечения и 70% по прошествии 3-4 лет.

Но в феврале 1999 года компании пришлось прекратить продажу препарата: FDA к этому времени пришло к выводу, что любые методы терапии соматическими клетками подлежат формальному утверждению.

В 2002 году Isolagen подала заявку на одобрение своего метода борьбы с морщинами в FDA и одновременно открыла дочернюю компанию Isolagen Europe Ltd в Великобритании, где регулирующие органы оказались менее строгими, чем в США. Препарат изготавливался в Великобритании и Австралии и продавался на территории Великобритании с 2002 по 2007 год (его опробовали 6 тысяч пациентов) и в Австралии с 2003 по 2004 год. Но бизнес оказался невыгодным: в Австралии он был свернут в 2005 году, а в Великобритании — в 2007 году.

В косметологическом сообществе сложилось мнение, что неудачу компании предопределили завышенные обещания, во-первых, и недостаточная квалификация врачей, во-вторых: все-таки фибробласты должны быть введены очень точно, в дерму, а медиков готовили ускоренными методами.

В середине июня 2009 года появились сообщения, что материнская Isolagen близка к банкротству (та самая компания, которая разрабатывала из собственных фибропластов пациента препарат изолаген, применение которого не ограничивалось косметическими целями). Для спасения бизнеса была проведена реорганизация, и возникла Fibrocell Science.

Восставшая под новым именем компания получила от новых инвесторов 2 млн долларов на исследования — и продолжила работу в той же области. Теперь вот сделает вторую попытку завоевать американский рынок.

Открыли в России, а запатентовали в Америке

В том самом 2009 году, когда компания Isolagen шла ко дну, Росздравнадзор выдал разрешение на применение фибробластной терапии Институту стволовых клеток человека, а точнее - лаборатории, которую возглавляет кандидат биологических наук Вадим Зорин.

Вообще-то Вадим Зорин занимается очень интересным делом - он выращивает и создает банк так называемых стромальных стволовых клеток. Открытие стромальных клеток - вне всякого сомнения, русское, и связано оно с именем российского ученого Александра Фриденштейна, который долгое время работал в Институте эпидемиологии и микробиологии имени Гамалеи Академии медицинских наук СССР. В 1963 году он создал там лабораторию иммуноморфологии, которой и руководил до конца жизни. Сейчас это лаборатория стромальной регуляции иммунитета, а руководит ею соавтор Фриденштейна Рубен Чайлахян.

Стромальные клетки, открытые Фриденштейном, очень перспективны для использования в технологиях регенерации тканей. Исходно они были выделены из костного мозга. Это клетки, которые внешне ничем не отличаются от фибробластов, но имеют совершенно другие свойства: они практически бессмертны и способны превращаться в клетки кости, хряща, жировых и гладких мышц. Но главное их свойство состоит в том, что они сохраняют способность при подсадке в определенные места создавать строму (поддерживающую сетку) на пустом месте, а затем туда приходят поселиться функциональные клетки.

В 1992 году американский профессор Каплан назвал эти клетки мезенхимальными стволовыми клетками (очень неточно: мезенхимой называют эмбриональные фибробласты, а эти клетки — взрослые) и запатентовал название. И хотя Каплан не отрицает приоритета Фриденштейна, тем не менее, патентами на применение этих клеток владеют сам Каплан и основанная им компания Osiris. Компания пытается разработать методы лечения множества тяжелых болезней с помощью стромальных клеток: инфарктов, болезни Крона, диабета, обструктивных процессов в легких, — но получить одобрение FDA им пока не удалось.

В России пока используют обычные фибробласты

Вадим Зорин и кандидат медицинских наук Алла Зорина запатентовали схожий с американским метод, который получил название SPRS-терапия (Service for Personal Regeneration of Skin). Разница, за исключением некоторых технологических деталей, заключается, по словам Зориных, в том, что технология компании Fibrocell пока что применяется только для коррекции морщин в области носогубных складок, а SPRS — не только для коррекции морщин в определенной области кожи, но и для коррекции возрастных изменений кожи в целом, включая рубцовые изменения. С 2010 года право применять этот метод в клинической практике получили некоторые российские косметические клиники.

 Вспышка кишечной инфекции в Европе выявила кризис в фармацевтике, о котором давно говорят врачи: новых антибиотиков нет, а старые уже не работают. Микробы стремительно приобретают устойчивость к препаратам, и, если так пойдет дальше, мы можем вернуться в тридцатые годы прошлого века, в допенициллиновую эпоху, когда люди умирали от ерундовых на современный взгляд болезней.


 Первые пациенты с острой кишечной инфекцией нового типа появились на севере Германии 2 мая. Сначала фиксировались единичные случаи в Гамбурге, Бремене, Нижней Саксонии, земле Шлезвиг-Гольштейн, но уже через две недели болезнь поразила несколько сотен человек. К концу мая медики определили возбудителя со страшным именем — энтерогеморрагическая кишечная палочка штамма O104:H4 (E.coli O104:H4, или просто EHEC).

Сама болезнь, как и название бактерии, тоже оказалась довольно страшненькой: примерно у четверти пациентов развивался кровавый понос и так называемый гемолитико-уремический синдром с поражением почек и разрушением клеток крови — эритроцитов и тромбоцитов. От этого уже погибли около сорока человек, инфекция обнаружена в полутора десятках стран Европы, а общее число заболевших — несколько тысяч. Для сравнения: за весь 2010 год от гемолитико-уремического синдрома в Германии погибли только двое.

Микробиологи провели анализ бактерии и выяснили три интересных факта. Первый: в геноме микроба есть сразу несколько генов, отвечающих за губительные для человека токсины — у других штаммов кишечной палочки таких сочетаний не находили. Второй: источник болезни обнаружился в пророщенных злаках и бобовых на одной из ферм в Нижней Саксонии, а чуть позже этот же штамм нашли и в ближайших водоемах. Третий: EHEC оказалась устойчивой к длиннющей линейке антибиотиков, более того, многие из них лишь усиливали выброс токсинов, то есть обычная антимикробная терапия против этой болезни не работает. — Штамм этой бактерии действительно редкий, но не уникальный, — говорит Евгений Куликов, старший научный сотрудник лаборатории вирусов микроорганизмов Института микробиологии им. С. Н. Виноградского РАН, только что вернувшийся из командировки в Институт имени Коха в Германии. — Несколько лет назад его обнаружили в Южной Корее. И вот это важно: Юго-Восточная Азия — основной производитель сои, а источником инфекции как раз считаются пророщенные бобы. Думаю, что в Германии использовали недостаточно дезинфицированные семена. При проращивании эта палочка размножилась, потом попала на стол вместе с салатом. Отмыть в этом случае невозможно. И люди употребляли этот микроорганизм в больших дозах. Ведь, чтобы заразиться кишечной инфекцией, нужно съесть достаточно много патогенного микроорганизма. Иначе его просто задавят количеством свои, здоровые обитатели кишечника.

Здоровых обитателей в кишечнике много: по подсчетам лаборатории, в которой работает Евгений, только штаммов кишечной палочки здесь около полутора тысяч. Они колонизируют наш организм в первый день жизни, есть абсолютно у всех людей и сосуществуют с нами на взаимовыгодных условиях: мы им даем дом и пищу, а они, например, синтезируют витамины.

Все это огромное количество разнообразных бактерий живет внутри нас в виде псевдоорганизма, отдельные клетки которого постоянно обмениваются друг с другом генами. Гены токсинов там тоже есть. И вот, если они собираются вместе в одной клетке, получается такая отменная пакость, как сейчас в Европе. Причем гены могут передаваться не только между штаммами одного вида, но и между видами.

Точно так же, от бактерии к бактерии, передаются и гены устойчивости к антибиотика — Антибиотики — это средства, которые микроорганизмы приобрели в конкурентной борьбе друг с другом за экологические ниши. И устойчивость к ним возникает не только в организме человека: та же почва — это плацдарм, на котором война между микробами ведется на протяжении многих миллионов лет, — рассказывает «РР» Дэвид Шлес, президент компании Anti-Infectives Consulting, консультирующей мировых производителей антибиотиков. — Но мы, люди, широко применяем сверхвысокие концентрации антибиотиков и критически ускоряем процесс отбора устойчивых штаммов.
 

Цены растут, польза все меньше

Доускорялись. По результатам вспышки EHEC европейские медики приняли рекомендации, суть которых в том, что большая часть пациентов выздоровеет сама, еще части нужно симптоматическое лечение, а самых запущенных предписано все же пользовать двумя типами антибиотиков, «предположительно» не усиливающих выброс токсинов и не приводящих к летальному исходу.
 Собственно, эти рекомендации означают одно: человечество изобретает антибиотики медленнее, чем набирают силу устойчивые штаммы бактерий. И дело не в конкретной вспышке кишечной инфекции, которая очевидно сойдет на нет сама собой, как и любые вспышки кишечных инфекций и как было, например, с другим штаммом той же кишечной палочки — NDM-1, еще в прошлом году пугавшим весь мир. Дело в том, что эта вспышка выявила кризис, о котором медики знают уже много лет: старые антибиотики постепенно перестают действовать, а новых появляется все меньше и стоят они все дороже.

— Я вам приведу пример на препаратах против стафилококков, — говорит микробиолог Искандер Байрамов. — Пенициллином лечили стафилококковые инфекции с 1940-х до 1990-х годов. А потом шарахнула эпидемия резистентных (устойчивых. — «РР») штаммов, особенно в развитых странах, где антибиотики применяли широко. Это были внутрибольничные инфекции. Подскочила смертность, стали применять другой антибиотик — ванкомицин. Но пенициллин стоит десять рублей, а ванкомицин — восемьсот. Теперь в США появился ванко­ми­цин-резистентный штамм, причем ученые отследили, что ген устойчивости перескочил от бактерии другого вида. Если этот штамм широко распространится, то придется применять более новый антибиотик — линезолид, цена которого уже двадцать четыре тысячи за пакетик, а курс терапии может стоить сотни тысяч.
 «Нафаршированные» генами устойчивости супербактерии сейчас появляются не в результате естественной борьбы за существование, а из-за того, что человечество неразумно использует это чудесное оружие — антибиотики.

Во-первых, их широко применяют в ветеринарии, особенно в богатых странах: одна скотинка заболела, а лечат весь коровник. Сейчас, впрочем, в большинстве стран не принято давать животным препараты, предназначенные для человека, но в обиходе множество веществ, которые очень похожи по составу и, значит, вырабатывают устойчивость не хуже «человеческих» медикаментов.

Во-вторых, собственно лечение антибиотиками практикуется настолько масштабно, что даже удивительно, как еще не все бактерии стали к ним нечувствительны.

В-третьих, самые страшные бактерии выводятся как раз в больницах, потому что именно там их наиболее интенсивно «дрессируют». Есть даже термин — госпитальная суперинфекция, и нет в мире ни одной клиники, где она бы ни присутствовала.

В 2001 году Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) издала «Глобальную стратегию по сдерживанию устойчивости к противомикробным препаратам», а в нынешнем году посвятила этой теме традиционный Всемирный день здоровья. Надо сказать, что сама организация мало что сделала для исполнения своей стратегии, но отдельные страны ввели собственные программы. Сейчас таких стран, по данным ВОЗ, двадцать две.
 — Пути сдерживания известны давно, — говорит Роман Козлов, директор НИИ антимикробной химиотерапии Смоленской медакадемии. — Как ни тривиально, главное здесь — образование. Нужно объяснять населению, что использовать антибиотики самостоятельно не следует, а врачам — что антибиотики — это очень серьезные препараты, это не аспирин.

Франция еще в 2002 году объявила кампанию «Антибиотики не принимают автоматически». По телевизору крутили рекламные ролики с этим слоганом, а врачи старались отправлять пациентов в лабораторию, чтобы определить, какой микроб вызвал болезнь, и подобрать наиболее действенное средство.

Но эти меры сразу вошли в противоречие с системой здравоохранения, где врач получает деньги в зависимости от количества пролеченных пациентов. Понятно, что ему выгоднее один раз выписать антибиотик широкого спектра действия и принимать новых больных, чем три дня ждать результатов анализов и принимать пациента вторично. Да и сам больной хочет, чтобы его вылечили сразу. Тем не менее кампания удалась: врачи стали выписывать существенно меньше антибиотиков — на 26,5%. (Дальше всех по пути просвещения продвинулась Бельгия, снизив потребление этих препаратов на 36%, но ее кампания менее известна, так как Бельгия все же не относится к числу «главных стран».)

Кстати, эта проблема — немедленного назначения антибиотиков без лабораторного исследования — и в России одна из главных.

— Я долго работал с медиками и знаю, что там подход утилитарный: «Зачем мне изучать этого микроба? Дам антибиотик широкого спектра и задавлю болезнь!» И не понимают, что это дает сиюминутный выигрыш, но мы таким образом выращиваем пул устойчивых бактерий, и в будущем проблемы вырастают многократно, — говорит Искандер Байрамов.
 Русский опыт резистентности

— То, что происходит в нашей стране, вычеркивает ее из списка цивилизованных, ведь у нас любой может купить антибиотик в аптеке без рецепта. Попробуйте сделать то же самое где-нибудь на Западе! — возмущается профессор Козлов.

То есть, как обычно, степень выраженности проблемы в России вырастает многократно. Официально антимикробные препараты не относятся к классу безрецептурных и формально за их свободную продажу можно наказать любую аптеку, которая этим занимается. Но у нас легкомысленное отношение к этим феноменальным препаратам, причем не только у населения, но и у фармацевтов. В результате наши штаммы зело резистентные.

Вот данные из свежей монографии доцента Дальневосточного государственного медицинского университета Сергея Дьяченко: устойчивость к макролидам на Дальнем Востоке в три, а к доксициклину — в пять раз выше, чем, например, в Нидерландах. И так у нас по всей стране и по всем еще работающим антибиотикам. Вообще, читать научные статьи на эту тему — все равно что читать триллер: и бесконтрольное применение, и употребление просроченных препаратов, и хаотические схемы употребления, и древнее оборудование в лабораториях, и неизвестные штаммы в стационарах.
 Главное же, как всегда, нехватка денег и вследствие этого скудное назначение так называемых антибиотиков резерва — редко употребляемых, приберегаемых на крайний случай и потому обычно дорогих. Если амбулаторного больного врач еще может спросить: «Вы в состоянии себе это позволить? Тогда я выписываю», то в стационаре он не имеет права выписать то, чего нет в наличии, и послать родственников в аптеку (хотя в реальности очень часто так и происходит).

— Если в стационаре хороший клинический фармаколог, который занимается обеспечением препаратами, то все будет хорошо, — говорит Роман Козлов. — Понимаете, у нас формулярная система. Есть препараты, которые может назначить любой врач, есть такие, которые требуют консультации с заведующим отделением или клиническим фармакологом. На такой же системе работает здравоохранение во многих странах мира, включая США. Но у нас все упирается в финансирование.

Еще хуже делает положение закон о госзакупках, известный в народе как ФЗ-94. По этому закону основным критерием выбора является цена. То есть если есть два препарата с одной формулой, но разной цены, то покупается дешевый. А он, например, дженерик. Тот же Козлов рассказывал, как они сравнивали дженерики азитромицина и оригинал — оказалось, что первые не соответствовали стандартам: там просто было меньше вещества. Но купят именно их, потому что — закон.
  Это ваша проблема, доктор

Мы провели небольшой опрос среди специалистов разных городов страны с целью понять, с какими проблемами им приходится воевать, чтобы иной раз вылечить пациента. Вот что получилось.
 

Проблема первая
Чиновники

— Иногда бывают абсолютно абсурдные ограничения, — говорит Татьяна Луговкина, заместитель главного врача по службе лекарственной помощи МУ ГКБ № 40 Екатеринбурга. — Антибиотик должен назначаться в зависимости от того, как ведут себя микробы. А мы имеем указания от наших органов управления. Мы год работали, например, с амоксициллином сульбактамом, а потом нам чиновники запретили.
 

Проблема вторая
Суперинфекция
 — Даже в чистых хирургических отделениях, где все кварцуется, внутрибольничная инфекция есть. А в гнойных отделениях, что тут говорить, она присутствует постоянно, — рассказал Николай Мерзликин, руководитель клиники малоинвазивных операционных технологий города Томска. — Я знал одного хирурга — давно это, правда, было, — при вскрытии гнойника он поранился. Началась инфекция, развился сепсис, заражение кожи. И он погиб. Я работаю 35 лет, 10 лет возглавляю одну из ведущих клиник в Томске и вот заметил: хирурги, которые работают в гнойных отделениях лет десять, начинают болеть хроническими гнойными заболеваниями — фурункулезом, гайморитом, отитом — из-за постоянного контакта с этими инфекциями. Это профессиональная болезнь хирургов, которые работают в гнойном отделении. По-хорошему, должна быть у хирургов ротация.
 

Проблема третья
Нерадивые пациенты

— Чтобы не возникало резистентных штаммов, нужны адекватные дозы, — сообщила врач одной из поликлиник Красноярска Екатерина Шишацкая, более известная своей научной деятельностью в микробиологии, за которую в 2010 году получила премию президента РФ. — Антибиотик нужно употреблять столько, сколько назначили. Ни в коем случае не меньше. Когда бросили на середине принимать или принимали гораздо меньше, чем положено. Антибиотикорезистентность решается дозами.
 

Проблема четвертая
Дорогое оборудование

— Есть антибиотики жизнеспасающие, с максимально широким спектром действия, — говорит врач одной из инфекционных больниц Москвы, пожелавший остаться неназванным. — Я не могу подождать два-три дня, а только потом назначить лечение. Безусловно, диагностику мы делаем, но на нее ориентируемся в дальнейшем. Есть возможность сократить этот срок методом полимеразной цепной реакции и получить результаты уже к вечеру. Но это все денежноемкие средства. Мы ими не пользуемся.
 

Проблема пятая
Оборудования вообще нет

— Посевы мы не делаем: в больнице нет бактериальной лаборатории, — рассказала Галина Никулочкина, заведующая пульмонологическим отделением Брянской городской больницы № 1. — Есть только в областной больнице, а отправлять им посев на анализы мы можем только за деньги. Поэтому лечим так. Это плохо и неправильно. Я много лет говорю главному врачу, что нужна лаборатория, — он согласен, говорит, что скоро сделают… Стандарты обязывают нас делать посевы при тяжелых формах пневмонии, но мы не делаем, и пока нас никто за это не наказывает.
 

Проблема шестая
Нужного антибиотика нет в больнице
 — Чаще всего на вооружении у больниц стоят антибиотики цефалоспоринового и пенициллинового ряда, — говорит врач из городской больницы Саратова, пожелавший остаться неизвестным. — А, например, для лечения микоплазменной инфекции (гинекология. — «РР») нужны либо макролиды, либо тетрациклины. Пациенту будут назначены имеющиеся в наличии лекарства, которые будут эффективны в отношении части возбудителей, но не в отношении микоплазмы.
 

Проблема седьмая
Подделки

— Бывает, что долго работаем с одним препаратом и получаем хороший эффект, — рассказывает Николай Мерзликин. — И вдруг новая партия, и этот препарат никак не реагирует. Конечно, это может зависеть от организма пациента. Но я допускаю, что могут быть поддельные препараты.
 

Проблема восьмая
Просто нет денег

— Мы — непоказательное отделение, — говорят врачи отделения реанимации и интенсивной терапии Курской областной клинической больницы. — У нас все слишком хорошо. Вообще на лечение реанимационного больного в сутки тратится около 15–20 тысяч рублей, и мы можем выписать два флакона линезолида в день. Но мы в курсе, что в рядовых больницах города ситуация иная: на нехватку препаратов поступает много жалоб. Пациенты покупают лекарства за свой счет, собирают чеки, а затем идут в страховые компании.
 

Проблема девятая
Госпитальные инфекции скрываются
SPL/East News

— В России официальная статистика не соответствует действительности, — говорит Роман Козлов. — Всегда считалось, что, если в больнице много госпитальных инфекций, это плохо. Поэтому их скрывают. Но если подумать, то те больницы, где знают, какие возбудители у них циркулируют, наоборот, молодцы. А получается, что, по официальной статистике, у нас 24–30 тысяч таких случаев, а на самом деле 2–2,5 миллиона. В США, для сравнения, 2 миллиона случаев и 99 тысяч ежегодно погибают (так что, если вас выписывают на третий день после операции, не спешите убивать врачей: они заботятся о вашем благе — чтобы вы не подцепили больничную инфекцию. — «РР»).
 Разумеется, это не все проблемы, которые нам называли, но, наверное, их достаточно, чтобы общая картина стала внятной. Разумеется, мы посылали запросы в Минздравсоцразвития — каким образом министерство собирается разруливать ситуацию — и, разумеется, получили формальную отписку. Это понятно: на решение одних вопросов нет денег, на решение других — воли. Ну вот представьте, например, что завтра введут карательные меры для аптек, отпускающих антибиотики без рецепта. Представили? И какие очереди выстроятся в поликлиники за рецептами? А еще — как легко будет налажена торговля этими самыми рецептами?
 

Проблема девятая
Порошок целебный, но невыгодный

Ситуация в России, как уже говорилось, острее, чем в странах золотого миллиарда, но и там проблема очень серьезная. Бактерии границ не знают, и устойчивость к антибиотикам — головная боль медиков всего мира. На Западе эта проблема приобрела неожиданный поворот: все меньше компаний разрабатывает новые антимикробные препараты. Сейчас только пять из тринадцати лидеров фарминдустрии ведут такие исследования, а число регистрируемых антибиотиков с 1980-х годов сократилось втрое — сейчас на рынок выходит примерно одно принципиально новое лекарство в год. Вопрос и здесь в деньгах.

— Раньше считалось, что антибиотики гораздо дешевле в разработке, чем другие препараты, — говорит Дэвид Шлес, — теперь уже нет. Если учитывать стоимость всех неудавшихся вариантов, то цена продукта от первых опытов до появления на рынке колеблется в пределах от 800 миллионов до 1,2 миллиарда долларов. У антибиотиков вообще слабая финансовая отдача по сравнению с другими областями медицинских инноваций — инвестировать в них заведомо невыгодно.

Действительно, новый антибиотик мало того что здорово лечит и не требует повторных курсов — его к тому же еще и придерживают, чтобы он как можно дольше оставался в рабочем состоянии, то есть чтобы не появлялись устойчивые к нему штаммы. Такой вот парадокс, но специалисты полагают, что сейчас эту нишу на рынке должны занять небольшие фирмы.

Отечественная фарминдустрия здесь уже лет двадцать ничего не показывает, предпочитая выпускать пенициллины и лицензионные продукты. Но у нас есть замечательное средство, которым практически не пользуются в мире, но все о нем знают, — это бактериофаги, вирусы бактерий. Собственно, про них даже американец Шлес вспомнил в разговоре как об альтернативе. Линейка фагов вполне сертифицирована, препараты это дешевые и саморазмножающиеся. Особенно хороши для профилактики — таких вот, кстати, инфекционных вспышек, как в Германии.

— Теоретически такое возможно, — говорит Ольга Дарбеева, заведующая лабораторией бактериофагов НИИ стандартизации и контроля медицинских биологических препаратов им. Л. А. Тарасевича. — Мы давно используем coli-фаг для лечения coli-инфекции. У нас зарегистрированы препараты, coli-фаги, природа которых предполагает возможность адаптировать их к любым вариантам бактериальных штаммов.

Пока специалисты лаборатории нового штамма не получили, хотя и ведут переговоры, чтобы достать образец для исследований. В любом случае первые результаты будут не раньше, чем через месяц.

Скандал вокруг кишечной палочки E. сoli, источник которой искали то в огурцах, то в соевых ростках, то в мясе, выходит на глобальный уровень. Изучением штамма, недавно доставленного в Россию, теперь займутся наши ученые, чтобы разработать соответствующие препараты. Эксперты по всему миру задаются элементарным вопросом: каким образом кишечная палочка, десятилетиями мирно существовавшая в деревушках Центральной Африки, реинкарнировалась в центре чистоплотной старушки-Европы? Кто-то видит в происходящем заговор — мол, это хорошо продуманная комбинация, выгодная бизнес-кругам, а кто-то вообще намекает на террористическую атаку. Но трезвомыслящие микробиологи предполагают, что виной тому глобализация и ее неразлучная спутница — массовая миграция. За тысячелетия относительной оседлости человечество разделилось не только на этносы и народности. Между людьми прошли и невидимые границы, которые ученые называют ареалами обитания. В них постепенно возникли собственные биологические подсистемы — с локальными инфекциями и уникальными иммунными механизмами. Глобализация же, словно поварешка, энергично перемешала этот застоявшийся «биологический суп». Кислый вкус его в Европе уже ощутили...

Жертвы эволюции

Ученые уже идентифицировали бактерию и успели изучить ее, но не спешат с ответом на вопрос, откуда она появилась в Европе. Выяснилось, что микроорганизм встречается в Центральной Африке, его геном почти на сто процентов совпадает с геномом местного штамма. И все же отличия есть. Европейская гостья приобрела от другой бактерии — шигеллы дизентерии — ген, позволяющий синтезировать убийственный токсин (его называют токсин Шига). Из-за него, собственно, люди так тяжело и переносили болезнь. «Бактерии, — объясняет доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой микробиологии, вирусологии и иммунологии Санкт-Петербургского государственного медицинского университета имени И. П. Павлова, директор центра клинической микробиологии Виктор Тец, — способны меняться. Во-первых, это может быть мутация, а во-вторых, так называемая горизонтальная передача гена от одной бактерии к другой. Один из способов — перенос гена от клетки к клетке. Он происходит с помощью бактериальных вирусов или бактериофагов. То, что мы наблюдаем с данной кишечной палочкой, это перенос гена от шигелл к E. сoli».

Возникает вопрос: если этот штамм столь опасен, как он попал к такому большому количеству людей — ведь его разносчики должны были погибнуть или сильно болеть. Некоторые ученые считают, что надо искать животный след. «Коровы нечувствительны к токсину, который вырабатывает эта бактерия, — поясняет Виктор Тец. — Микроб может жить в кишечнике коровы и выделять токсин, но в ее организме нет таких рецепторов, к которым он мог бы прикрепиться. В результате возникает такая ситуация — в желудочно-кишечном тракте животных бактерия может развиваться, размножаться и выделяться в окружающую среду. Сами по себе огурцы, помидоры или шпинат содержать внутри палочку не могут, они только, формально говоря, испачканы снаружи. А значит, очаг надо искать не среди растений, а среди животных».

Впрочем, человеческий фактор все-таки представляется экспертам более вероятным. У бактерий, особенно у тех, что выпестованы в теплых странах, свои «условия хранения». По словам научного сотрудника кафедры микробиологии биологического факультета МГУ Андрея Шестакова, «бактерии, живущие внутри человека, могут попасть в окружающую среду и в случае теплого климата длительное время оставаться жизнеспособными». По мнению Виктора Теца, пока нет информации, как кишечная палочка с геном шигелл, контролирующим выработку столь опасного токсина, оказалась в Европе. Можно предполагать два сюжета ее появления. В первом микроб приобрел свои свойства и дополнительные гены и был завезен в Европу «в готовом виде». Во втором случае откуда-то появился вирус бактерии, несший ген, контролирующий синтез токсина. Этот вирус нашел подходящую E. сoli, и сформировался штамм, о котором сейчас так много говорят.

Ничего экстраординарного в происходящем нет. Возникновение фатального штамма — результат банальной эволюции. «Изменчивость — основа сохранения вида независимо от того, о каком живом существе идет речь — человеке или бактерии, — уверяет Виктор Тец. — Когда меняются условия окружающей среды, одни вымирают, а другие, наиболее приспособленные к этим условиям, выживают и начинают доминировать». Но успокаивать себя тем, что погибшие от палочки в Германии люди стали жертвами эволюции, не стоит. Если посмотреть на проблему глобально — человек сам создает условия для возникновения новых видов бактерий.

Есть контакт

Несколько лет назад ученые из Медицинской школы Нью-Йоркского университета опубликовали исследование, в котором предрекали увеличение количества летальных для человека вирусов и инфекций. Прежде бактерии не приобретали смертельные свойства в том числе и потому, что их носители — люди — жили небольшими изолированными группами. Решение убить своего носителя для бактерии означало лишить себя среды обитания. По мере разрастания человеческой популяции, отмечают американские специалисты, болезнетворные микроорганизмы получили более широкую среду для жизнедеятельности. Они развили в себе возможности быстро активизироваться после латентного периода и заражать большее количество людей. Рост городов, глобализация и миграция практически устранили угрозу вымирания маленького сообщества. Плюс к тому высокая плотность населения дала бактериям больше возможностей для взаимодействия друг с другом. «В организме каждого человека в составе нормальной микрофлоры находится от 3 до 5 килограммов сырой массы микробов, — поясняет Виктор Тец. — При популяции в 7 миллиардов человек мы сталкиваемся с 28 миллиардами килограммов живущих в нас микроорганизмов». Это огромное количество бактерий имеет много отличий, связанных с особенностями их хозяев — людей, а также географическими, климатическими и другими особенностями окружающей среды. Как правило, население достаточно устойчиво к микробам, циркулирующим в данной местности.

Происходящая ныне глобализация позволяет людям быстро преодолевать большие расстояния и попадать на территории, где циркулируют микробы, к которым у них низкая устойчивость. В результате они становятся легкой добычей этих микробов. В медицине это явление получило название «болезнь путешественника». Специалисты из американского центра здравоохранения Pan American Health Organization установили, что многие хвори, уже давно забытые современной медициной, вновь начинают активизироваться. В качестве примера приводят лихорадку денге в странах Латинской Америки, которая снова вспыхнула в конце 2000-х годов, тогда как последние несколько десятилетий о ней ничего не было слышно. Причем болезнь распространилась не только по своей «исторической родине», но и в южнотихоокеанских областях США, популярных у туристов, не имеющих внутреннего оружия против этой бациллы.

Дело в том, что наш иммунитет ежедневно сталкивается с огромным числом бактерий, к которым он давно привык. Пока мы едим, пьем, общаемся с друзьями или элементарно берем деньги у продавцов, иммунная система беспрестанно сканирует микробы, большинство из которых ей давно знакомо. Однако в разных регионах даже одной климатической зоны одни и те же бактерии могут отличаться друг от друга, а значит, организм на всякий пожарный будет реагировать на них как на врага. Этим, кстати, объясняется тот факт, что мы умудряемся подхватить насморк в самом начале отдыха. Виктор Тец приводит пример, ставший практически хрестоматийным для отечественной эпидемиологии. В знаменитом «Артеке», куда съезжались дети не только со всей страны, но и из других государств, практически каждая смена начиналась с того, что большая часть ребят заболевала ангиной. «Дети, приехавшие из разных регионов, обменивались стрептококками, причем стрептококк из Новосибирска был не таким, как московский, и как результат полсмены отправлялось в лазарет, — объясняет специалист. — Это была целая проблема, в результате детям превентивно стали давать антибиотики. Проблема исчезла».

Сегодня весь мир превратился в такой «Артек», где идет постоянный обмен разными видами бактерий. Заболевания возникают у людей с низкими и высокими гигиеническими стандартами. В целом можно считать, что западные люди, растущие, как правило, в чистоте, оказываются в этой дружбе народов не в самой выгодной позиции.

Без защиты

Гипотетически можно представить и обитателя индонезийских джунглей, который, попав в чистенькую Норвегию, неожиданно начнет кашлять и чихать. Однако именно здоровье обитателей благополучного Запада в большей степени страдает от глобализации, поскольку снижение иммунитета — обратная сторона цивилизации. «Европейцы живут в изнеженных условиях, в полнейшей чистоте, вокруг минимум бактерий, едят только хорошо вымытые фрукты и овощи, прожаренное мясо, — поясняет аллерголог-иммунолог Ирина Шамонина. — К тому же они постоянно пьют антибиотики. Иммунитет у них — худший в мире. Зато совершенно иная ситуация в странах Африки, Азии и Латинской Америки, где подчас царит откровенная антисанитария. Но за счет этого иммунитет у местных жителей очень крепкий, ведь они с рождения окружены множеством самых разнообразных бактерий».

В попытке создать вокруг себя стерильные условия человек фактически идет против природы, тысячелетиями выстраивавшей отношения между бактериями и людьми. «В принципе человек изначально приспособлен к постоянному потреблению различных микробов, — говорит Андрей Шестаков. — Дело в том, что единственным способом сохранения продуктов питания долгое время была ферментация — квашение, брожение, соление, копчение. В этих процессах принимают участие микроорганизмы. Получается, человек употреблял еду с большим числом микробов. Сейчас мы почти перестали есть такие продукты, поскольку все сохраняется замораживанием или консервированием».

Бесконтрольное употребление антибиотиков по поводу и без повода тоже дрессирует бактерии, заставляет их мутировать в борьбе за выживание. Так, в Нью-Дели был выявлен ген NDM-1, обеспечивающий микроорганизмам устойчивость практически ко всем существующим антибиотикам. Такие «монстры» обычно появляются в больницах, однако в начале этого года бактерия с геном была обнаружена в одном из водоемов индийской столицы. Как она попала туда — через канализацию одного из медицинских учреждений или же мутировала в естественных условиях, ученые решают до сих пор. Удивительно, что бактерия с геном NDM-1 впоследствии всплыла в Великобритании, где зафиксировали 70 случаев заражения, но, к счастью, оказалась безопасной для человека. Однако страшно представить, какими были бы последствия, прицепись такой ген неуязвимости к агрессивному штамму палочки, вызывающей дизентерию или холеру.

Впрочем, все это не повод шарахаться от людей, прибывших из других частей света, только потому, что они являются носителями другой бактериологической среды. Как не повод и отказывать себе в удовольствии путешествовать по миру. Вероятность того, что турист из той же Индии или Средней Азии завезет с собой «чужие» бактерии, весьма мала. Но представим, что речь идет не о путешественнике или командированном, а о гастарбайтере, которому поручено фасовать те же овощи в фермерском хозяйстве или рубить мясо в супермаркете. Вряд ли он, озабоченный проблемами выживания, будет демонстрировать социальную гиперответственность. Тут нужно вмешательство государства. Например, введение отдельных требований к сотрудникам компаний, имеющих дело с продуктами питания. У нас, кстати, специальных критериев для работников пищевой промышленности не существует — достаточно стандартной медицинской книжки, которую часто покупают на черном рынке. Власть, например, могла бы потребовать от бизнеса, принимающего решение о найме на такую работу людей с другой иммунной программой, гарантировать их регулярное медобследование. Теоретически это возможно, практически — нет, ведь кошмарить бизнес — то есть слишком часто проверять — у нас запрещено. Хотя на фоне глобальных угроз соблюдение даже элементарных гигиенических требований на мясокомбинатах, в плодоовощных хозяйствах и в ритейле становится задачей государственной важности.

Т ак что потребителю остается пока принимать меры на бытовом уровне. Можно тренировать иммунитет в индивидуальном порядке. «Например, потреблять продукты с высоким содержанием микробов. Это кисломолочные продукты, квас, живое пиво, сыры, — говорит Андрей Шестаков. — Конечно, кидаться на экзотическую еду не советую, но продукты, которые нас не убивают, делают нас сильнее. Тогда наш иммунитет начинает хоть как-то шевелиться».

Ну и, конечно, напоминают эксперты, надо тщательно мыть руки после уборной и перед едой. Как это в детстве заставляли делать наши бабушки. Они-то знали толк в чистоте...